«Пятикнижие» – ежемесячная рубрика журнала «Отчий край». Одни читатели делятся с другими читателями своим списком «золотых» книжек, рекомендуют его к прочтению.

Итак, «Пятикнижие» июля!

ЯНВАРЕВ Арсений, Волгоград:

  1. Трилогия «Чингиз-хан», «Батый», «К последнему морю», Василий Ян.
  2. «Сказки тысячи и одной ночи» (три тома), перевод Михаила Солье.
  3. «Сказки, рассказанные на ночь», Вильгельм Гауф.
  4. «Песочный человек и другие ночные этюды», Эрнст Теодор Амадей Гофман.

5 «Ярополк I Святославович», Владислав Бахревский.

Я бы назвал каждую книгу из подборки – «эпичным полотном, миром, где явь, сон, миф, сказка, история и традиция сплелись и растворились друг в друге…» Смело могу рекомендовать эти «золотые» книжки читателям журнала «Отчий край». А вот страшный и в то же время прекрасный отрывок из «Чингиз-хана», так сказать, для затравки:

«Болезнь Чингиз-хана день ото дня усиливалась; он ясно видел близость кончины и приказал: – Когда я умру, то ничем не обнаруживайте моей гибели, не подымайте плача и воплей, чтобы об этом не узнали Праги, не обрадовались и не воодушевились. Когда же царь и жители тангутские выйдут из ворот крепостей с дарами, бросайтесь на них и уничтожайте! Великий каган лежал на девяти сложенных белых войлоках. Под головой была седельная замшевая подушка, на ногах покрывало из темного соболя. Тело, длинное и исхудавшее) казалось невероятно тяжелым, и ему, потрясавшему мир, было трудно пошевельнуться или приподнять отяжелевшую голову, Он лежал на боку и слышал, как при каждом вздохе раздавался тонкий звук, точно попискивала мышь. Он долго не понимал, где сидит эта мышь. Наконец он убедился, что мышь пищит у него в груди, что, когда он не дышит, замолкает и мышь и что мышь – это его болезнь. Когда он переворачивался на спину, он видел над собой верхнее отверстие юрты, похожее на колесо. Там медленно проплывали тучи, и раз он заметил, как высоко в небе пролетел едва видный косяк журавлей. Доносилось их далекое курлыканье, зовущее вдаль, в новые, невиданные земли. Каган вспоминал, как он хотел проехать до Последнего моря, но уже на границе Индии не выдержал жары и все его тело покрылось красными зудящими пятнами; тогда он повернул войско обратно в прохладные монгольские степи. Теперь, ослабевший и беспомощный, он погибает в холодной тангутской долине между лиловыми горами, где утром вода в чашках обращается в лед. С каждым мгновением силы покидают его, а лекари обманывают или не умеют найти ту траву, которая поможет снова сесть на коня и помчаться по степи за длиннорогими оленями или за желтыми непокорными куланами… Куланами?.. А где красавица, непокорная Кулан-Хатун?.. И ее уже нет!..

Итак, прав китайский мудрец, что средства получить бессмертие – нет!.. Каган шептал, с трудом шевеля высохшими губами: – Я не видел подобных страданий, когда собирал под свою ладонь многочисленный народ голубых монгольских степей… Тогда было очень тяжело, так тяжело, что натягивались седельные ремни, лопались железные стремена… Но теперь мои страдания безмерны… Верно говорят наши старики: «У камня нет кожи, у человека нет вечности!..» Чингиз-хан забылся тревожным сном, а мышь попискивала все сильнее, в боку кололо, и дыхание прерывалось. Когда каган очнулся, у него в ногах сидел на коленях китаец Елю-Чу-Цай. Такой же длинный и худой, как Чингиз-хан, этот мудрый советник не спускал с больного пристального взгляда. Каган сказал: – Что… хорошего… и что… плохого… – Прибыл из страны бухарской твой переводчик Махыуд-Ялвач. Он говорит, что там… Каган раздраженно пошевелил ладонью, и китаец замолк. – Я спрашиваю,- прошептал Чингиз-хан,- что хорошего… и что плохого… в жизни сделал?.. Елю-Чу-Цай задумался.

Что можно ответить уходящему из жизни? Перед ним внезапно пронеслись вереницей сотни образов… Он увидел голубые равнины и горы Азии, прорезанные реками, помутневшими от крови и слез… Вспомнились развалины городов, где на закоптелых стенах громоздились рассеченные и распухшие тела и стариков, и детей, и цветущих юношей, а издали доносился глухой шум громящих город монголов и их незабываемый вой при избивании плачущих жителей: «Так велит «Яса»! Так велит Чингизхан…» Ужасный смрад от гниющих трупов изгонял последних уцелевших жителей из развалин, и они ютились в болотах, в шалашах, каждое мгновение ожидая возвращения монголов и петли аркана, которая уведет их в мучительное рабство… Одна картина вспыхнула с ослепительной яркостью. Близ стен разрушенного Самарканда лежал на спине, раскорячив сухие длинные ноги, большой тощий верблюд; жизнь еще теплилась в его полных ужаса глазах. Несколько человек, почерневших от голода, отталкивая друг друга окровавленными до локтей руками, вырывали из распоротого живота верблюда куски внутренностей и тут же торопливо их пожирали… Лежавший безмолвно «потрясатель вселенной» длинными костлявыми ногами и иссохшими руками был похож на того верблюда, и такой же ужас смерти вспыхивал в его полуоткрытых глазах. И так же возле его тела уже теснились, отталкивая друг друга, наследники, стараясь урвать куски от великого кровавого наследства…»

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here