С детство родное, тёплое, совершенное: детско-взрослое, вьющееся и ткущееся, поражающее в каждый период возраста:

Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя;
То, как зверь, она завоет,
То заплачет, как дитя,
То по кровле обветшалой
Вдруг соломой зашумит,
То, как путник запоздалый,
К нам в окошко застучит.

Просто «Зимний вечер», просто вечер зимы, собирающий суммой сумм все человеческие эмоции, всё, что есть в человеке, всё грустное, трагичное, спокойное, умиротворённое, примиряющее со смертью, к которой Пушкин… сложно сказать, как относился…

Приходя ближе к финалу к тишайшим молитвам, которые отцы-пустынники и жёны непорочны создав, давали ему, обновляющему язык, пищу для слова, для медового его, скорбного течения:

Отцы пустынники и жены непорочны,
Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,
Сложили множество божественных молитв;
Но ни одна из них меня не умиляет,
Как та, которую священник повторяет
Во дни печальные Великого поста;
Всех чаще мне она приходит на уста
И падшего крепит неведомою силой…

А контрастно смирение данного перла и огненная мощь «Пророка»: совсем иной, противоречивый чуть не в каждом узле жизни Пушкин:

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».

Волшебные кристаллы сказок загорались.

Сквозь кристаллы эти, сложно-многогранные, шло столько символики и в образах растворённой дидактики, что завораживали они: многослойные, предельно музыкальные, избыточно яркие…

Сколько у Пушкина цветов!

Больше, нежели в радуге! И как переливается всё, связанное со Шамаханской царицей – неистовством красного и золотого, лилового и сиреневого!

Нелепостью будет утверждать сегодня, что Пушкин входит в детство прорастающего в реальность человечка.

Человечку пристали его сказки: и Руслан, и Черномор, и Людмила!

И говорящая голова…

Человечек не возьмёт всей славяно-волхвующей символики, но может, пропитываясь излучениями, получить необыкновенный заряд – на дальнейшую жизнь.

Нет, конечно, современные дети, живущие дыханием «Роблокса», бесконечностью очень примитивных, если посмотреть в корень, игр, всем этим пёстрым ворохом, едва ли растут на Пушкине, как на эстетически-духовном млеке.

Скорее всего – узнают о нём, придя в школы, получив заряд школьной скуки, не понимая его язык.

Неправда, что он не стареет.

Стареет, конечно, но и, ветшая грандиозно, как Завет, остаётся великим, корневым, живым и сложным, хоть сложность явлена в простоте.

Точность пушкинских формул завораживает: особенно, когда проживёшь побольше, как сфокусировано давал тот, или иной феномен:

Если жизнь тебя обманет,
Не печалься, не сердись!
В день уныния смирись:
День веселья, верь, настанет.

Сердце в будущем живет;
Настоящее уныло:
Всё мгновенно, всё пройдет;
Что пройдет, то будет мило.

Сколько раз убедишься на себе, проходя ветвями жизненного лабиринта в верности-вечности сих откровений.

Или:

И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью,
Но строк печальных не смываю.

Какая достоевская мощь!

Как Фёдор Михайлович бурлил пушкинской речью, которая, если разобраться, не даёт никакого необычного взгляда на поэзию классика, просто завораживает и заражает эмоциональностью.

Абсолютную формулу счастья, равно – его мимолётности – даёт Пушкин:

Вся комната янтарным блеском
Озарена. Веселым треском
Трещит затопленная печь.
Приятно думать у лежанки.
Но знаешь: не велеть ли в санки
Кобылку бурую запречь?

Онтология обыденности представлена виртуозно, и янтарь, определяющий окрас данной строфы, волшебством цвета и смысла окрашивает внимательную душу, чуткую к сочетанию слова-цвета.

Рембо? Сонет «Гласные»?

А у Пушкина дано в прообразе это…

Грандиозная мощь Бориса, грешного, мучащегося царя, роскошь мусоргской оперы, невозможной без словесной основы, ширь и щедрость трагедии, которая всегда у Пушкина, непредставимым, но очевидным образом, стакнута со счастьем.

Он любил его.

Оно – альфа человеческого бытия, окрашивало его реальность – мечтой и правдой, картами, без которых он не жил, и женщинами, без которых жизни нету, всем-всем: торжественным и спокойным, неистовым и бурным, мятущимся и легко-прекрасным…

«Полтава» развернёт прозрачный воздух.

Евгений, несчастный Евгений тщится убежать от грозного Петра, которого Пушкин – суть чью – укладывал в формулы поразительной, алгебраической точности.

Другой Евгений, так много рассказавший о жизни, которую не представить…

Пушкин анекдотический и Пушкин эпохальный сходятся очень сложно – крыльями легенды, но они сходятся…

Пушкин играющий, не мыслящий жизнь без карт, мистический, отправляющий по каналом эзотерики графиню к Герману, Пушкин истории, которую трактовал тепло, но и так, чтоб коды её, принципиально не раскрывающиеся, раскрыть; Пушкин гимназический, советский, залитый глянцем и елеем, в том числе – зощенковского, мещанского варианта (рассказ «Пушкинские дни»), Пушкин – преодолевающий всё это несколькими строками, остающийся через реку времён в своём стремленье стирающую все дела людей; «Пушкин – наше всё», – сказал А. Григорьев, восстановить бы, поправить, а то деньги настолько стали «наше всё», что даже перед Пушкиным, вечно, правда, нуждавшимся, неудобно…

Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик