Казалось, высотами стиля Чехов овладел естественно, словно фразы, собираемые им в суммы рассказов, складывались в золотое сияние, хотя речь шла о такой повседневности, где метафизическое золото исключалось.

Верует ли «Архиерей»?

В силу обстоятельств судьбы он, втянутый в церковное служение, и не задумывается, похоже, об этом, следуя определённому предначертанию, которому невозможно возразить, и поднимаясь постепенно так высоко, что и любимая матушка нелепо заискивает перед ним, сыночком, не видевшим её девять лет.

Проза зрелого Чехова практически совершенна, хотя понятие это и не определить; но баланс всего, явленный писателем, столь чувствуется, что и определения совершенства не требуется.

«Тина», например, представляя колоритнейший женский типаж (как выбраться? затягивает, хоть себя проклинай), ещё не даёт такого золотистого блеска, как «Душечка», скажем, или «Дама с собачкой»: мнится фразы ещё не столь плотно входят в пазы друг друга, пусть впечатление повествовательной силы и достоверности остаётся значительным.

Словно все виды деятельности знал: бесконечной чередой проходят чиновники, учителя, художники, пропойцы, сумасшедшие, женщины, помогающие жить, и женщины, способные погубить – шутки ради, просто из нрава, отмеченного резкостью рока.

«Моя жизнь» покажет онтологию повседневности, имеющую безусловно обаяние, хотя оно – сероватого, как штакетины забора, свойства; и герой – Мисаил – стремясь жить, как подсказывает ему совесть, идя наперекор воле отца, стремящегося навязать стереотип, слишком столкнётся с нравом социума, вечно препятствующего праву личности на самореализацию.

Уцелеет ли «Вишнёвый сад»?

Нет, здесь – смена вех, эпоха Лопахина входит в реальность эпохи Раневской, и ветвистое чудо сада должно быть уничтожено, чтобы возникло нечто новое.

Какое?

…есть крошечные рассказы – «Супруга», например, — где образы, представленные навсегда, вырастают столь пространно-объёмно, будто речь о полноценном романном повествование.

Чехову не нужны были большие объёмы.

Феномен русского рассказа существовал и до него, но Чехов поднял этот жанр на такую высоты, будто отменил романное многотомие…

Оно продолжилось, конечно…

…перлы юмористики!

Юмор ситуационный, не-схождение характеров, лошадиная фамилия вспомнится, наконец, но это ничем не поможет, и снова – типажи, типажи, типажи…

Подхалимы и нелепо растерянные люди, хитрованы и раболепные трусы: Чехов и не смеётся над пороками – просто констатирует: есть так.

Лучше бы – чтобы было иначе, тем не менее, есть, как есть.

Мистика знания человеческого сердца велика чрезвычайно.

Вероятно, сам бы не смог рассказать, какая сила открывает ему все пейзажи человеческой души.

Даниил Андреев утверждал, что доживи Чехов до семидесяти, внутренние его органы, определяющие иное зрение и восприятие яви, открылись бы сразу и одновременно; Чехова, не склонного к мистике, сложно представить духовидцем в недрах советских тридцатых годов.

Тем не менее, мысль Андреева интересна – казалось, Чехов пользовался неизвестными вариантами зрения, выстраивая лучшие свои произведения, и сколь много их – лучших!

Последние тома собраний, практически полностью состоящие из шедевров!

Иные и не очень известны: как «Убийство», скажем, или «Бабье царство», что никак не сказывается на качестве их.

…последний абзац «Гусева»…уникальная панорама экзотического моря, в которое погружается упакованное в ткань мёртвое тело; и такая гармония лучится от описания этого, будто и впрямь – никакой смерти нет.

Она по-разному входит на страницы Чехова.

Мальчик Володя покончит с собой, не пережив состояния пост коитус, разочаровавшись предельно в физической стороне любви.

Архиерей тихо погаснет.

Понимая собственное угасание уйдёт Андрей Ефимович из «Палаты №6» — и мелькнувшая мигом чужая вера в бессмертие поможет очень мало…

Смерть феноменально проста, и сложность её столь глобальна, что писать можно только такими совершенными фразами, как Чехов.

…жаль, ничего не узнать про те произведения, что созидает он в запредельности, о которой не мог не думать, но слишком концентрироваться на ней в произведениях казалось ему не по-мужски, неприличным…

Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here